Rambler's Top100

О Рубриконе | Помощь |
Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля
WWW.RUBRICON.COM / Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля / «Напутное слово»

Примечание:
В тексте «Напутного слова» сохранены орфография и пунктуация оригинала (за исключением замены букв ять, фита, и и десятеричного (i) современными е, ф, и а также снятия ъ после твердого согласного в конце слов). Такое решение представлялось нам компромиссным в ситуации, когда, с одной стороны, для оптимизации просмотра в интернете требовалось удалить нестандартные для современной кириллицы символы, а с другой стороны, было очевидно, что перевод текста «Напутного слова» полностью в современную орфографию убьет сам дух произведения, и вместо колоритного живага слова Даля останется лишь мертвизна.

«НАПУТНОЕ СЛОВО»

(Читано в Обществе Любителей Руской словесности в Москве, 21 апреля 1862 г.)

Во всяком научном и общественом деле, во всем, что касается всех и требует общих убеждений и усилий, порою проявляется ложь, ложное, кривое направление, которое не только временно держится, но и берет вверх, пригнетая истину, а с нею и всякое свобод­ное выражение мнений и убеждений. Дело обращается в привычку, в обычай, толпа торит безсознательно пробитую дорожку, а коноводы только покрикивают и понукают. Это длится иногда довольно долго; но, вглядываясь в направление пути и осматриваясь кругом, общество видит наконец, что его ведут вовсе не туда, куда оно надеялось попасть; начинается ропот, сперва вполголоса, потом и вслух, наконец подымается общий голос негодования, и бывшие коноводы исчезают подавленные и уничтоженные тем же большинством которое до сего сами держали под своим гнетом. Общее стремление берет иное направление, и с жаром подви­зается на новой стезе.

 

Кажется, будто бы такой переворот предстоит ныне нашему родному языку. Мы начинаем догадываться, что нас завели в трущобу, что надо выбраться из нея поздоровому и проло­жить себе иной путь. Все, что сделано было доселе, со времен петровских, в духе искажения языка, все это, как неудачная прививка, как прищепа разнороднаго семени, должно усох­нуть, и отвалиться, дав простор дичку, коему надо вырости на своем корню, на своих соках, сдобриться холей и уходом, а не насадкой сверху. Если и говорится, что голова хвоста не ждет, то наша голова, или наши головы умчались так далеко куда-то в бок, что едва ли не оторва­лись от туловища; а коли худо плечам без головы, то некорыстно же и голове без тула. Применяя это к нашему языку, сдается, будто голове этой приходится либо оторваться вовсе и отвалиться, либо опомниться и воротиться. Говоря просто, мы уверены, что руской речи пред­стоит одно из двух: либо испошлеть до-нельзя, либо, образумясь, своротить на иной путь, захватив притом с собою все покинутые второпях запасы.

 

Взгляните на Державина, на Карамзина, Крылова, на Жуковскаго, Пушкина и на некоторых нынешних даровитых писателей, не ясно ли, что они избегали чужеречий; что старались, каждый по своему, писать чистым руским языком? А как Пушкин ценил народную речь нашу, с каким жаром и усладою он к ней прислушивался, как одно только кипучее нетерпение заставляло его в то же время прерывать созерцания свои шумным взрывом одобрений и острых замечаний и сравнений - я не раз бывал свидетелем.

 

Вот в каком отношении пишущий строки эти полагает, что пришла пора подорожить народным языком и выработать из него язык образованный. Народный язык был доселе в небрежении; только в самое последнее время стали на него оглядываться, и то как будто из одной снисходительной любознательности[i]. Одни воображали, что могут сами составить язык из самоделковых слов, скованных по образцам славянским и греческим; другиe, вовсе не заботясь об изучении своего языка, брали готовыя слова со всех языков, где и как ни попало, да переводили дословно чужие обороты речи, безсмысленные на нашем языке, понятные только тому, кто читает нерускою думою своею между строк, переводя читаемое мысленно на другой язык.

 

Знаю, что за мнение это составителю словаря несдобровать. Как сметь говорить, что язык, которым пишут оскорбленные таким приговором писатели, язык неруский? Да разве можно писать мужицкою речью Далева словаря, от которой издали несет дегтем и сивухой, или покрайности квасом, кислой овчиной и банными вениками?

 

Нет, языком грубым и необразованным писать нельзя, это доказали все, решавшиеся на такую попытку, и в том числе, может быть, и сам составитель словаря; но из этого вовсе не следует, чтобы должно было писать таким языком, какой мы себе сочинили, распахнув ворота настежь на запад, надев фрак и заговорив на все лады, кроме своего; а из этого следует только, что у нас еще нет достаточно обработаннаго языка, и что он, не менее того, должен выработаться из языка народнаго. Другаго, равнаго ему источника нет, а есть только еще притоки; если же мы, в чаду обаяния, сами отсечем себе этот источник, то нас постигнет засуха, и мы вынуждены будем растить и питать свой родной язык чужими соками, как делают растения тунеядныя, или прищепой на чужом корню. Пусть же всяк своим умом разсудит, что из этого выйдет: мы отделимся вовсе от народа, разорвем последнюю с ним связь, мы испошлеем еще более в речи своей, отстав от одного берега и не при­ставь к другому; мы убьем и погубим последния нравственыя силы свои в этой упорной борьбе с природой, и вечно будем тянуться за чужим, потому что у нас не станет ничего своего, ни даже своей самостоятельной речи, своего роднаго слова.

 

Не трудно подобрать несколько пошлых речей или поставить слово в такой связи и положении, что оно покажется смешным или пошлым, и спросить, отряхивая белыя перчатки: этому ли "нам учиться у народа? но, не гаерствуя, никак нельзя оспаривать самоистины, что живой Народный язык, сберегший в жизненой свежести дух, который придает языку стойкость, силу, ясность, целость и красоту, должен послужить источником и сокровищницей, для развития образованной руской речи, взамен нынешняго языка нашего, каженика.

 

Откуда мы взяли исправленный нами язык, где родился он, в книгах или в устном говоре? Можно ли отрекаться от родины и почвы своей, от основных начал и стихий, усили­ваясь перенести язык с природнаго корня его на чужой, чтобы исказить природу его и обра­тить в растение тунеядное, живущее чужими соками?

 

Если ныне кто вздумает писать по-руски, то либо спочину же умолкает под свистками коноводов, которых брезгливыя уши к такой речи непривычны, либо сам на первых же порах осекается, не доискавшись слова. У нас нипочем путать обознаться и опознаться, обыденный и обиходный, и, не чая за собой греха, высказать противное тому, что хотел... Я не выдумываю, а привожу "бывалые и недавние примеры, и прошу указать мне, на каком другом языке писатель, зная в таком размер язык свой, осмелится взяться за перо? В романе Путеводитель в пустыне, по-руски степной вожак, есть прозвище открыватель следов, и это такой же выродок грамотейства, как самое заглавие, грамотейства, которое стано­вится на ходули, или покрайности подбоченивается, взявшись за перо: английское pathfinder в точности переводится руским выследчик; но, вопервых, в словарях наших нет ни выследчика, ни даже глагола выслеживать, выследить; вовторых, английское составлено из двух слов, стало быть и нам надо, бросив свое слово или даже и не ища его, сковать новое, из двух же, а затем, указывая на уродливое детище свое, попенять на неуклюжесть рускага языка! Два руских професора озаглавили книгу свою: Обыденная жизнь, вместо обиходная; обыденная значит: суточная, однодневная, откуда и церкви, срубленныя по обету в один день, общею помочью, называются обыденными (в Москве, в Вологде); обыденки - сутки, день, и обыденками же зовут мух или мотыльков, живущих несбольшим сутки, эфемеры[ii]...

 

Но что об этом широко толковать - эти примеры вспали мне на ум; не стоит рыться за ними и терять попусту дорогое время, а можно бы найти не сотни, а тысячи подобных. Что же выйдет из речи нашей, если мы пойдем зря и без оглядки этим путем - не по­нимая ни руской речи, ни друг друга, мы станем людьми без речей, безсловесными, или же поневоле будем объясняться по-французски. Решите, что это хорошо, и продолжайте.

 

Но лучше не станем оправдываться в поголовном грехе своем - у нас же пришла ныне пора покаяния, - а скажем просто и прямо, как дело есть, что пишем так, как пишется, не потому, чтобы это было хорошо, полезно и красиво, а что так, видно, было нам доселе на роду написано; в молодости негде и некогда было научиться по-руски, а возмужав, нам стало и лень, и опять таки негде и некогда. Да, за недосугом, когда нибудь без покаяния умрешь!

 

Но с языком, с человеческим словом, с речью, безнаказанно шутить нельзя; словес­ная речь человека, это видимая, осязаемая связь, союзное звено между телом и духом: без слов нет сознательной мысли, а есть разве одно только чувство и мычанье. Дух не может быть порочен, в малоумном та же душа-ума много, да вон нейдет; отчего? Вещественые снаряды служат ему превратно, они искажены; дух ими пригнетен, он под спудом, а без вещественых средств этих, в вещественом мире, дух ничего сделать не может, не мо­жет даже проявиться.

 

Какой ученый немец поверил бы, лет за двести, что язык его, разве за малыми изъя­тиями, вовсе не нуждается в латыни с немецким окончанием? А между тем, дело обо­шлось, благодаря отрезвившихся от мороки делателей; истина устояла, а ложь погибла. Перед нами же и другой, обратный пример: у соседей наших, братьев одного корня, славянский язык слился с западными языками и образовал новый язык, обильный принятыми в себя источниками; но от этого насилия его обдало мертвизною, и он окоснел, что ярко выразилось утратою им своего слогоударения, которое раз навсегда замерло на предпоследней гласной.

 

Не знаю, насколько мне надседаясь удастся убедить в истинах этих читателя, но знаю, что оне укрепились во мне с тех пор, как я начал сознательно жить; иначе, конечно, не стало бы меня на то, чтобы отдать полжизни некорыстному труду, коего конца я никогда не чаял увидеть...

 

И вот с какою целью, в каком духе составлен мой словарь: писал его не учитель, не наставник, не тот, кто знает дело лучше других, а кто более многих над ним трудился; ученик, собиравшей весь век свой по крупице то, что слышал от учителя своего живого рускаго языка. Много еще надо работать, чтобы раскрыть сокровища нашего роднаго слова, при­вести их в стройный порядок и поставить полный, хороший словарь; но без подносчиков палаты не строятся; надо приложить много рук, а работа черна, невидная, некорыстная...

 

С той поры, как составитель этого словаря себя помнить, его тревожила и смущала несообраз­ность письменнаго языка нашего с устною речью простаго рускаго человека, не сбитаго с толку грамотейством, а стало быть и с самим духом рускаго слова. Не разсудок, а какое-то темное чувство строптиво упиралось, отказываясь признать этот нестройный лепет, с отголоском чужбины, за рускую речь. Для меня сделалось задачей выводить на справку и поверку; как говорить книжник, и как выскажет в беседе ту же, доступную ему мысль человек умный, но простой, неученый, - и нечего и говорить о том, что перевес, по всем прилагаемым к сему делу мерилам, всегда оставался на стороне последняго. Не будучи в силах уклониться ни на волос от духа языка, он поневоле выражается ясно, прямо, коротко и изящно.

 

Жадно хватая налету родныя речи, слова и обороты, когда они срывались с языка в про­стой беседе, где никто не чаял соглядатая и лазутчика, этот записывал их, без всякой иной цели и намеренья, как для памяти, для изученья языка, потому что они ему нравились. Сколько раз случалось ему, среди жаркой беседы, выхватив записную книжку, записать в ней оборот речи или слово, которое у кого нибудь сорвалось с языка - а его никто и не слышал! Все спрашивали, никто не мог припомнить чем либо замечательное слово - а слова этого не было ни в одном словаре, и оно было чисто руское! Прошло много лет, и записки эти выросли до такого объема, что, при бродячей жизни, стали угрожать требованьем особой для себя под­воды[iii]. Пришлось призадуматься над ними, и решить, хлам ли это, с которым надо развя­заться, свалив его в первую сорную яму, или хлам этот ряд-делу и с добрым притвором пойдет в квашню, и даст хлебы, и насытит?

 

Просмотрев запасы свои, собиратель убедился, что в громаде copy накопилось много хлебных крупиц, которыя, по рускому поверью, бросать грешно.

 

Началась разборка в азбучном порядке[iv], и, за отделением небольшаго числа песен (переданных П. В. Киреевскому) и нескольких стоп сказок (отданных Г. Афанасьеву), вы­бралось на очистку десятка два кип в лист, относящихся до языка, пословиц, слов и оборотов речи. Что с ними делать? обработать и издать в виде запасов или прибавления к словарям - работы много, а толку мало; выйдет ни то ни се, да и пригодно разве тому только, кто бы сам стал работать словарь; покинуть не обработывая - жаль, сердце не к тому передать кому нибудь, кто бы смог и захотел заняться этим делом - так нет в виду таких людей, да и половины кратких заметок моих никто без меня не поймет;хорошо бы приискать товарища, к которому, вместе с запасами своими, можно было бы при­мкнуть помощником, и работать вместе - но, сколько ни думал, и такого человека не знаю.

 

Один из бывших министров просвещения (кн. Шихматов), по дошедшим до него слухам, предложил мне передать академии запасы свои, по принятой в то время расценке:по 15 коп. за каждое слово, пропущенное в словаре академии, и по 7,5 коп. за дополнение и поправку. Я предложил, взамен этой сделки, другую: отдаться совсем, и с запасами, и с посиль­ными трудами своими, в полное распоряжение академии, не требуя и даже не желая ничего, кроме необходимаго содержания; но на это не согласились, а повторили первое предложение. Я отправил 1000 прибавочных слов и 1000 дополнений, с надписью: тысяча первая. Меня спросили, много ли их еще в запасе? Я отвечал, что верно не знаю, но во всяком случае, десятки тысяч. Покупка такого склада товара сомнительной доброты, повидимому, не входила в разсчет и сделка оборвалась на первой тысяче.

 

Что же дальше делать? очевидно, надеяться на Бога да на себя, и самому приниматься дело; я зашел слишком далеко и деваться некуда, бросать всех запасов этих нельзя.

Собиратель не пугался того, что на дело это едва ли станет всего остатка жизни его, предоставив раз навсегда заботу о жизни и смерти провидению; но он робел перед трудностию задачи, считая ее непосильною для себя, и потому счел нужным обсудить и взвесить наперед безпристрастно силы и средства свои, то есть познания и способности. Оказалось наповерку, что первых, для глубокого, ученаго труда, было недостаточно, и именно недоставало общих познаний языковеденья и основательнаго знания прочих славянских языков и наречий; недоставало даже и того, что у нас называют основательным знаньем своего языка, то есть научнаго знания граматики, с которою составитель словаря искони был в каком-то разладе, не ,умея применить ее к нашему языку и чуждаясь ея, не столько по разсудку, сколько по ка­кому-то тёмному чувству опасения, чтобы она не сбила его с толку, не ошколярила, не стеснила свободы пониманья, не обузила бы взгляда. Недоверчивость эта основана была на том, что он всюду встречал в руской граматике латинскую и немецкую, а руской не находить.

 

Вот чего, по обсуждению его самого, ему недоставало; а нашлось за то, вопервых, большой склад запасов, не вошедших доселе в наши словари; вовторых, сильное сочувствие к жи­вому рускому языку, как ходит он устно из конца в конец по всей нашей родине, и не­которое понимание его, близкое с ним знакомство, могущее, хотя в одном этом направлении, заменить ученость; нашлась наконец и любовь к нему, ручавшаяся за одоление труда, за стойкую, усидчивую работу над этим делом, по конец жизни. Кроме сего, разнородность занятий и службы: морской, военной, врачебной, гражданской, в различных частях низшаго управления, наклонность к наукам естественым и ко всем ремесловым работам, ознако­мили его, по языку и по понятиям, с бытом разных сословий и состояний, наук и знаний.

 

Сведя итоги всех данных, собиратель прибодрился. Всего одному не дано, да и не обнять, а дана всякому своя часть, свой талан, который он и обязан пускать в оборот, а не за­рывать вместе с собою в землю. Кому много дано, с того много и взыщется. Найдутся более даровитые и ученые труженики, которым уже легче будет дополнить, чего недостает, найдя одну часть дела готовою. Может быть именно тот, кто успешно введет в руский словарь сравнения со всеми славянскими наречиями, кто вставить и наш древний язык, и указания на начальные корни, может быть он-то именно и затруднился бы составлением той части, которая образует основу и сущность моего словаря; во всяком же случае, дополнять и исправ­лять полегче, чем составлять вновь. Передний заднему мост.

 

Итак, ограничась теми средствами и силами, какия нашлись, и положив живой, устный язык руский, а паче народный, в основу своего труда, собиратель решился приступить к делу.

 

Но, полагая народный язык в основу словаря - потому что язык этот силен, свеж, богат, краток и ясен, тогда как письменный язык наш видимо пошлеет, превращаясь в какую-то пресную размазню,- должно было наперед разсудить, как смотреть на все местныя наречия или говоры, из которых язык народный слагается?

 

По нашему мнению, дело это просто и ясно: за исключением, на юге и западе, ближайшаго соседства Малой и Белой Руси, у нас, на всю ширь Великой Руси, нет наречий, а есть разве одни только говоры. Говор отличается от языка и наречия одним только оттенком произношения, с сохранением нескольких слов старины и с прибавкою весьма немногих, образованных на месте, речений, всегда верных общему духу языка. У нас вовсе нет того, что другие народы зовут жаргоном, чему у нас и нет даже названия, то есть наречия искаженнаго, картаваго, порождения племени, принявшаго, по обстоятельствам, чужой язык и обработавшаго его посвоему; у нас есть нечто подобное только у полуобрусевших инородцев, да и те, особенно чудския племена, удивительно быстро русеют, и тогда вполне усваивают себе дух нашего языка.

 

Наши местные говоры- законныя дети рускаго языка и образованы правильнее, вернее и краше, чем наш письменный жаргон. В сем отношении мы поставлены в более счастливое поло­жение, чем западные европейцы, но доселе, обойденные лешим пристрастия, подражания и тщеславия, избалованные привозом всего готоваго из-за моря, мы небрегли своим, в чаянии, что и готовый, обработанный, развитый язык, без котораго образованному обществу и жить и быть нельзя, подвезут нам оттуда же, заодно с винами и чепцами.

 

Напишите слово, называемое вами областным, как мы вообще пишем, не подделываясь под говор, а как оно, по образована своему, должно писаться, и смело ставьте его на свое место, в общий великоруский словарь. Изъятий найдется немного и там только, где какая либо чуждая, побочная стихия внесла искажения, чему примером могут служить губернии Псковская и отчасти Тверская; там попадаются переделки на польский или белоруский лад и слышна поныне Литва, как в Новоросийском крае, всюду отзывается наречие малоруское. Но и это относится только до нескольких слов, а оборотам руской речи можем поучиться во всякой местности Руси, во всякой деревушке, во всякой лачуге...

 

Предвидя, что слова эти будут перетолкованы, повторю, для людей добронамеренных, что вовсе не утверждаю, будто вся народная речь, ни даже все слова речи этой должны быть внесены в образованный руский язык; я утверждаю, только, что мы должны изучить простую и прямую рускую речь народа и усвоить ее себе, как все живое усвояет себе добрую пищу и претворяет ее в свою кровь и плоть.

 

Вот почему так называемыя областныя слова, нередко общия весьма различным и отдаленным друг от друга говорам и местностям, вошли в этот словарь, и притом, как замечено было кем-то с крайним изумлением, нередко рядком с самыми крутыми фран­цузскими, словами, кои, в азбучном порядке, пришлись бок-о-бок с вятскими и рязанскими. Но не я вводил первыя в печатный язык, и не моя воля изгнать их; а куда же я их дену, коли не на свое место, по азбуке?

 

Итак, этот вопрос не заставил делателя призадуматься: слова, речи и обороты всех концов Великой Руси, для изучения живаго языка, должны войти в словарь, но не для безусловнаго включения их в письменную речь, а для изучения, для знания и обсуждения их, для изучения самаго духа языка и усвоения его себе, для выработки из него постепенно своего, образованнаго языка. Читатель, а тем паче писатель, сами разберут, что и в каком случае можно принять и включить в образованный язык. Но нашлись другия заботы, другое раздумье, которое решить было не так легко и просто: какой вид придать словарю, как его обрабо­тать, в каком, из принятых для словарей, порядке?

 

Одноязычные словари доселе составлялись двояко: либо все, без изъятия, слова подбира­лись сподряд в азбучном порядке, и каждое слово объяснялось по себе, будто иных прочих и не бывало, либо слова подбирались целыми ватагами под один общий корень.

 

Первый способ крайне: туп и сух. Самыя близкия и сродныя речениия, при законном изменении своем на второй и третьей букве, разносятся далеко врозь и томятся тут и там в одиночеетве; всякая живая связь речи разорвана и утрачена; слово, в котором неменее жизни, как и в самом человеке, терпнет и коснеет; одни и те же толкования должны повто­ряться несколько раз; читать такой словарь нет ,сил, на десятом слове ум притупеет и голова вскружится, потому что ум наш требует во всем какой нибудь разумной связи, постепенности и последовательности. Притом, на какую потребу идет такой словарь? Мертвый список слов не помощь и не утеха; одноязычный словарь пишется не для школьников и, не для иноземцев, и потому разве изредка только рускому человеку могло бы случиться отыскивать встреченное где либо, неизвестное ему, руское слово, и один этот, довольно редкий случай, не вознаградил бы ни трудов составителя, ни даже самой покупки словаря.

Второй способ, корнесловный, очень труден на деле, потому что знание корней образует уже по себе целую науку и требует изучения всех сродных языков, не исключая и отживших, и при всем том основан на началах шатких и темных, где без натяжек и произвола не обойдешься; сверх сего порядок корнесловный, при отыскании слов, предполагает в писателе и в читателе не только равныя познания, но и одинаковый взгляд и убеждения, на счет отнесения слова к тому либо другому корню. В таком словаре, не только брать, бранье, бирка и бирюлька войдут в одну общую статью, но тут же будет и беремя, и собирать, выби­рать, перебор, разборчивый, отборный, и одним словом, в каждую статью, под общий ко­рень, войдет чуть ли не вся азбука. Это требует особаго, объемистаго указателя, и заставляет отыскивать каждое слово по дважды, а потому и докучает, и утомляет. Корнесловный словарь может только повершить ряд словарей вполне обработаннаго розысками языка, как особый ученый труд, по заготовленным запасам; но, как противоположная азбучному словарю крайность, он для обихода также не удобен.

 

Обсудив все это и сделав несколько неудачных попыток в том и другом роде, со­ставитель снова обратился к азбучному порядку, не видя инаго исхода из этой раздорожицы. Ведь словари на всех языках составлены же этим порядком, стало быть это находят удобным..... беру опять такой словарь в руки, перелистываю его день и другой-но наконец, с тревожным чувством, откладываю его в сторону. Нет, такой словарь мне не рука. Как я его пущу в дело, как вызову из него и отрою все сокровища, сокрытыя в двух досках? Найти слово, котораго у меня не хватает, я не могу; просмотреть сряду слова, самыя близкия и сродныя, чтобы освоиться с основным значением слов этого корня, отыскать под общим, родовым понятием нужныя мне выражения, оглянуть закон и порядок словопроизводства, чтобы осмыс­лить речь свою,- не могу, все раскинуто врозь; одним словом, это не словарь, а то, что называют вокабулами, это список, сборник слов, для затверженея наизусть, поднизка слов, без связи и смысла, для крайне ограниченнаго употребления, и более для иностранца, чем для рускаго.

 

Но, вглядываясь в эти безконечные столбцы слов, видишь наконец, чтос небольшою перетасовкой и за исключением малаго числа речений, примешавшихся со стороны и забившихся, по азбучному праву, промеж, чужой им семьи, все остальныя, целыми купами, показывают очевидную семейную связь и самое близкое родство; устранив понятие о корнях, в том широком смысле, как ученые его понимают, никто, например, не усомнится, что стоять, стойка и стояло, одного гнезда птенцы; да сверх того, у них и первыя три начальныя буквы одни и те же; а между тем они, по четвертой букве своей, разнесены врозь (Слов. Акад.) на семь печатных столбцов! Разсматривая эти родственыя отношения ближе, мы находим, что такая связь представляет в нашем языке особый и общий закон, который дает нам неизменныя правила образования слов звеньями, цепью, гроздами, так же точно, как мы по общему правилу образуем от глагола причастия, а от них наречия.

 

В самой вещи, не вдаваясь ни в розыски о корнях, ни в умствования о том, какая часть речи родилась прежде, а какая после, мы видим в языке своем следующую, не подлежащую сомнению, связь и сродство слов. Глагол, в одном, в двух или трех, а иногда и четырех видах, с причастиями своими (прилагательными), наречиями от них и существительными на ость; тот же глагол, с окончанием на ся; тот же глагол, с заменою в конце буквы "и" буквою "ять"; четыре имени (иногда менее, изредка более), выражающия действие по глаголу, а два из них также самый предмет; от одного до пяти прилагательных, удерживающих все то же понятие глагола, но разнобразящих приложение окончаниями своими; наречия от сих прилагательных; существительныя от них, означающия свойство, состояние по ним; еще имена, выражающая не действие, а предмет, как следствие действия, и самого деятеля, лицо; еще прилагательныя от этих имен, и наконец, иногда, еще глагол, с каким либо особым оттенком от значения глагола начальнаго, чем и повершается весь кругоборот слов одной семьи.

 

Здесь означены только главные члены целаго поколения, а в иной семье попадается ещё много промежуточных, как видно из любой статьи нашего словаря. Сюда относятся имена втораго колена, на ак, ец, ыш, рок, анка, инка, также наречия (кроме произведенных от прилагательных) двух видов: своеобразныя (торчмя) и творительным падежем (торчком) и пр.; и затем, наконец, слова сложныя, составныя. Замечательна легкая подвижность этих построений и жизненая связь их со смыслом. Где только дозволяет смысл, там от глагола может быть образовано требуемое слово, по неизменному правилу; где такое образование про­тивно духу языка или самому смыслу, там язык наш упорно от сего отказывается, а будучи изнасилован, дает слова тяжелыя, противныя слуху и чувству, без всякой силы и значенья. Вот почему мы, заглушив в себе природное, безсознательное чутье к своему языку, лишаемся и силы и способности владеть им и впадаем в оскорбительныя для духа языка, мертвящия ошибки. Слово мертвящия напомнило мне именно один из таких примеров: Думая не на своем языке и передавая мысли свои в переводе, мы невольно ищем слов, подходящих скдадом, к речениям иноязычным; нам, например, понадобилось образовать из прилагательнаго мертвый имя, придав ему еще особый оттенок значения, не умершаго, а окованнаго мертвящею силой, оцепенелаго; по примеру: спертость, черствость, надо бы сказать мертвость; но мы на грех на этот пример не напали, а взяли за образец: бренность, откровенность, и пустили в ход словцо мертвеность. Неправильное образование этого слова дерет ухо, да сверх того, окончание ость почему-то противится требованию выразить состояние обмершаго, а выражает исконное состояние; вот почему и мертвость, образованное правильно, не совсем отвечает делу; для выражения этого понятия, надо было бы взять слово инаго образования и окончания, и сказать мертвизна, и оно бы высказало ясно, то, что было на уме писателя. Не сделаются ли отношения эти яснее, не усвоим ли мы себе легче утраченный нами дух языка, при том гнездовом или семейном порядке составления словаря, какой читатели видят ныне перед собою?

 

При расположении слов гнездами, я обычно начинаю с глагола, но иногда имя взяло в гнезде, своем такой перевес, что пущено вперед. Есть много случаев, где глагол устарел или даже вовсе утрачен, а производныя слова полным чередом сохранились. Это впрочем все равно, закон языка таков, что одно вовсе не может быть без другаго, и не только глагол или имя, но и все гнездо слов, так сказать, появляется зараз. Коли есть глаголы: ходить, сидеть, лежать, то есть и ход, хожденье, и сидка, сиденье, и лежка, лежанье и пр. По­ставлю ли я наперед: основывать, основать, и уже затем: основыванье, основанье, основ, ос­нова, или начну с основ, все после глагола должны следовать имена, выражающия действие его, а частию и предмета; и выпустить здесь одно из них, принятое за родоначальника семьи, неудобно, а оно должно бы повториться; затем следует и вся ватага прочих частей речи, как показано было выше. В одиночестве стоят только слова чужия или захожия, если они не усвоены и не переделаны со всем потомством своим на руский лад, также иныя наречия, предложныя слова, да числительныя имена и частицы. Из тех и других, впрочем, нередко также образуются глаголы, раждающие, по общему закону языка, целый ряд слов производных. Из три выходить троить, из гл. троить: троение, тройной, тройка, и пр.; из ах или ox, делается ахать, охать, а затем: аханье, ахальный, ахала, ахалыщик и пр. Эта семья или гнездо слов полнее у предложных глаголов, которые вообще выражают понятие точнее, определительнее, прикладнее, а потому и более слышны в речи.

 

Кажется, будущая граматика наша должна будет пойти сим путем, то есть, развить на­перед законы этого словопроизводства, разумно обняв дух языка, а затем уже обратиться к разсмотрению каждой из частей речи. В деле этом такая жизненая связь, что брать для научения и толковать отрывочно части стройнаго целаго, не усвоив себе наперед общаго взгляда, то же самое, что изучать строение тела и самую жизнь человека по раскинутым в пространстве волокнам растерзанных членов человеческаго трупа. Как верно схвачена была К. С. Аксаковым, при разсмотрении им глаголов, эта жизненая, живая сила нашего языка! глаголы наши никак не поддаются мертвящему духу такой граматики, которая хочет силою подчинить их одним внешним признакам; они требуют признания в них силы самостоятельной, духовной, и покоряясь только ей, подчиняются разгаданным внешним признакам этой духовной силы, своего, значения и смысла. Так и самый человек никак не покорялся вещественому взгляду ученых, отводивщих ему место в животной природе по зубам и ногтям, а стал послушно на свое место, когда положили в основу бытия и различия его: разум, волю и безсмертную душу!

 

Итак, вот тот порядок, то устройство словаря, на которое составитель решился: собрать по семьям или гнездам все очевидно сродственыя слова, устранив однако же предложныя и те производныя, в которых изменяются начальныя буквы; это попытка на способ средний, между голословным и корнесловным словарями. В азбучном порядке, для отыскивающих известное слово, есть указания, где его искать, и, кажется, с небольшим соображением и навыком, это никого не затруднит.

 

Причастия и деепричастия пропущены в словаре, для сокращения объема, как известныя, по граматике, части глаголов; но в сущности, окруженный и округленный конечно не ближе в родстве с глаголом своим, чем округление или окружный; а если прлг. округляемый также подразумевается в глаголе округлять, то округляемость, как свойство, способность быть округляему, требует в словаре своего места. Увеличительныя, умалительныя и пр. пока­заны, иногда, в примерах, а красным словом тогда только, когда за ними есть особое зна­ченье, или когда они обратились в самостоятельныя слова, утратив производный смысл, как нпр. рука и ручка, клеть и клетка ипр.

 

Многие глаголы пополнены видами и, кажется, приведены в более ясный, отчетливый по­рядок, а спутываемые доселе в словарях, по сходству в некоторых частях своих, отделены и объяснены, как напр. выкатывать, выкатать белье; выкатывать, выкатить бочку; выкачивать, выкачать воду; выкачивать, выкатить гривку, выкроить, вырезать; вообще гл. катать и качать, мешать и месить и другие, особенно с предлогами, смешивались, и потому значение их объяснялось темно и запутанно. Показано также замечательное превращение глаголов, не изменяющих, при сем ни одной буквы, а по одному только смыслу, из одного вида в дру­гой, напр. Я сроду не выхаживал за город: это граматики зовут видом многократным; я выхаживаю в неделю весь город; выхаживаю, в разсыльных, по рублю в день, это вид неокончательный или неопределенный.

Предложные глаголы нельзя было, по корнесловному порядку, присоединять к простым или коренным: это бы слишком затруднило отыскание их, да притом многие из них сами на­плодили такое обильное потомство, что требуют отдельнаго места; но при каждом коренном глаголе показаны примеры сочетания его со всеми подходящими к нему предлогами.

 

При словах, где казалось полезным указать на происхождение или родство их, хотя такие родичи нередко, в силу азбучнаго порядка, разнесены друг от друга, указание это сделано в скобках, иногда в виде намека и одним словом, а нередко и с вопросительным знаком, как дело нерешенное. Но это не значит, чтобы такое слово признавалось корнем, ни даже ближайшим сродником объясняемаго слова, а оба они сведены только рядом, в чаянии однородства их, и указанием этим два разрозненныя гнезда связываются промежным звеном. При сем составитель словаря старательно избегал ошибочнаго производства (чему множество примеров у Рейфа) и боялся приговоров в таком темном деле. Ошибочная натяжка слов к чужому корню, по одному созвучию, много вредит изучению языка, лишая слово природной связи и жизни. Корнеслов Шимкевича вообще составлен гораздо основательнее Рейфа и с руским чувством, но у него почти голый список корней, без показания относимых к нему слов, что нередко ставит читателя в недоуменье; так например, я не могу узнать, к ка­кому корню относит он бирка и бирюлька: подходящего корня нет, а под брать показано одно только производное слово: бремя. Корня бас у него нет вовсе; куда же он относит басый, баской, басить, басловка и пр., - это неизвестно.

 

Указания на отечество чужих слов у меня вообще неполны и поверхностны; не пускаясь глубоко в корнесловие своего, а тем менее чужих языков, составитель указывает только на ближайший источник, на греческий, латинский, французский, немецкий язык, откуда слово перешло к нам, хотя бы оно и было испанским, арабским, еврейским или санскритским. Если бы пускаться в такие розыски, то все почти французския слова должны бы называться ла­тинскими, готскими, кельтическими, а более половины чисто руских слов пришлось бы отнести к санскритским. Я также, в речениях науки или ремесла, большею частью не означал, с какого языка взято слово; морския выражения голандския и английския, горныя - немецкия, военныя - немецкия и французския, врачебныя--латинския и греческия и пр. Думаю, что это всякому известно и что подобныя указания, в таком словаре, как мой, не важны.

 

Граматическия указания в словаре вообще скудны, потому что оказываются то ничтожными и безполезными, то сбивчивыми и даже ложными; язык наш нынешней граматике не поддается. Приложение слова к делу, отношения его в построении речи, управление или зависимость всюду объяснены примерами, и в них должно искать объяснения всех подобных вопросов.

 

При объяснении и толковании слова вообще избегались сухия, безплодныя определения, порождения школярства, потеxa зазнавшейся учености, не придающая делу никакого смысла, а напротив, отрешающая от него высокопарною отвлеченностью. Передача и объяснение одного слова другим, а тем паче десятком других, конечно, вразумительнее всякаго определения, а при­меры еще более поясняют дело. Само собою, что перевод одного слова другим очень редко может быть вполне точен и верен; всегда есть оттенок значения, и объяснительное слово содержит либо более общее, либо более частное и тесное понятие; но это неизбежно, и отчасти исправляется большим числом тождесловов, на выбор читателя. Каждое из объяснительных слов найдется опять на своем месте, и там, в свою очередь, объяснено подробнее. Набирая однословы эти, собиратель не призадумываясь включал туда же и так называемыя областныя выражения, которыя, большею частию, могут войти в общий расхожий запас, как это объяс­нено было выше. Не мешает впрочем заметить, что, зная язык свой в крайне ограниченном объеме, в пределах нынешней письменности, мы весьма часто считаем областными выражения общия почти всей руской земле, потому что мы их не знаем, и что они доселе были чужды письменному языку.

 

В числе примеров, пословицы и поговорки, как коренныя руския изречения, занимают первое местo; их более 30 тысяч, и оненапечатаны тою же искосью, как и все примеры. Для простаго словаря или словотолковника, их местами нанизано слишком много; ради примера, было бы достаточно двух или трех, а десятки можно бы выкинуть. Но я смотрел на это дело иначе: при бедности примеров хорошей руской речи, решено было включить в словарь народ­ного языка все пословицы и поговорки, сколько их можно было добыть и собрать; кому оне не любы, тот легко может перескочить через них, так как оне напечатаны косым набором, а иной, может быть, вникнув в этот дюжий склад речи, увидит, что тут есть чему поучиться. Примеров книжных у меня почти нет; не потому, чтобы я ими небрег - нет, я признаю это за недостаток словаря, - а потому, что у меня не достало времени рыться за ними и отыскивать их; для этого также нужны не дни, а годы.

 

Друзья советовали было мне отмечать ходячия речения каким нибудь знаком, для отличия их, по первому взгляду, от прочих, сочиненных примеров; но, не говоря о том, что дело было уже опоздано, что часть, словаря вышла уже без таких отметок, оне бы меня и весьма затруднили. Такой порядок или правило потребовало бы самаго резкаго разграничения, не только пословиц, но и поговорок, от обычных оборотов речи, которые между тем, в живом языке, незаметно взаимно сливаются, как и самыя пословицы переходят в поговорки (см. напутное слово к "Пословицам рускаго народа"); провести между ними грани нельзя, ни же означить каждую из тех и других особым знаком; так же точно и простые обороты, речи, приводимые всюду в словаре в виде примеров, нельзя разграничить с поговорками, перехо­дящими исподволь в один только простой, условный оборот речи.

 

Почти то же должно сказать об отметке особым знаком слов, вновь вносимых в словарь, не бывших до сего в обиходе. В красную строку, в число речений, напечатанных крупным набором, от строки, собиратель ставил только слова, читанныя или слышанныя им; да и по самому устройству словаря, где в голову каждаго гнезда поставлен глагол или дру­гое починное слово, нельзя было начинать статью словом сомнительным или неизвестным и к нему поднизывать слова обиходныя. Но, при толкованиях, а иногда и в числе производных слов, могли попадаться и такия, которыя доселе не писались, а может быть даже и не гово­рились. Я не могу провести такой строгой черты между словами, читанными или, слышанными когда и где нибудь, и между сложившимися под пером, при истолковании других слов; это особенно трудно при словах производных, раждающихся до самому простому, общему закону, и при словах предложных, которых никто не перечтет, и не составит списка бывшим и небывшим доселе где либо в ходу. Кто выкует какое нибудь словечко - как это водилось у нас - приваривая одно слово к другому, по греческому или церковно-славянскому образцу, тот конечно сознательно может поставить при нем в скобках ученое mihi; но кто, не занимаясь таким сочинением, а принимая всякое имя или глагол за начало, объясняет при них и отродившиеся, по неизменному закону, отростки или одногнездки, тот этого не может. Он неминуемо иногда присвоил бы ceбе общее достояние, или, наоборот, оставив слово, не бывшее в ходу, без отметки, был бы обвинен в подлоге. Вообще очевидно, что если письменный язык так мало развить и обработан, что на него ссылаться нет возможности, то, нет и ру­чательства, кpoме добросовестности словарника, который лишен возможности указать, откуда им взято слово, не бывшее до того в печати. Вот причины, по которым надо было отступиться от таких указаний.

 

Желание собирателя было составить словарь, о котором бы можно было сказать: "Речения письменныя, беседныя, простонародныя; общия, местныя и областныя; обиходныя, научныя, промысловыя и ремесленыя; иноязычныя усвоенныя и вновь захожия, с переводом; объяснение и описание предметов, толкование понятий общих и частных, подчиненных и сродных, равносильных и противоположных, с одно(тожде)словами и выражениями окольными; с показанием различных значений, в смысле прямом и переносном или иноречиями; указания на словопроизводство; при­меры, с показанием условных оборотов речи, значения видов глаголов и управления падежами; пословицы, поговорки, присловья, загадки, скороговорки и пр." На сколько сочинитель отстал от такой, вовсе непосильной, задачи, это самому ему известно ближе и короче, чем кому либо иному; ему удалось только, в пределах рамки этой, собрать кой-что и пополнить собранное раз­ными отрывочными сведениями. Подготовки для такого труда нашлось маловато, а жизнь коротка, досугу и не хватить. Работая не ленясь, насколько от дел насущных оставалось часу, этот собиратель сделал, что смог; а если бы еще хоть десять человек сделали столько же, то свод десятка таких словарей конечно дал бы в итоге не то, что один!

 

Может быть словарю не следовало давать громкаго названия "Толковаго Словаря", а приличнее, и во всяком случае скромнее, было бы назвать его: "Запасы для толковаго словаря"; но это показалось неудобным: во-первых, заглавие опыт и запасы слишком часто были прида­ваемы сочинениям именно из одного только приличия, а вовсе не по убеждению; посему оценщики наши изверились и судят с одинаковою взыскательностью и по одной мерке о книгах, названных опытом или запасом, и о тех, которыя озаглавлены просто по содержанию, без такой скромной оговорки. Во-вторых, названия опыт и запасы не идут к сочинению цельному и полному, не по содержанию конечно, а по объему; если словари, какие были у нас доселе, назы­вались не запасами, а словарями, то как же общий свод их, с прибавкою десятков тысяч слов, с объяснениями и примерами гораздо более полными и подробными, не назвать словарем?

 

Второй вопрос: толковый. Стараясь принять значение каждаго слова сперва в самом обширном смысле его, объяснять затем значения частныя, потом понятия подчиненныя, сродныя, противоположныя, сводить в одну статью, семью или гнездо речения одного начала или корня, поколику это согласуется с азбучным порядком; указывая местами на родство, связь и образо­вание слов, и стараясь придать всему этому, взаимный смысл и толк человеческой речи - составитель словаря полагал, что должен, хотя одним словом, намекнуть на эти особености. Ведь заглавие должно же выражать, на сколько можно смысл и дух сочинения, а самое слово толковый, в весьма недавнюю старину, означало именно то, что здесь хотелось высказать. По нынешнему, надо бы обойти слово это набором речей в две строки, что для заглавия не совсем удобно. Сверх сего полагаю, что самое расположение слов по гнездам, придающее целому более связи и смысла, дает и составителю право указать на особеность эту, и что толковый и в сем отношении прилично выражает дело. Мне было замечено, что-де стало быть все прочие словари безтолковы? В шутку, это заметить можно, но на деле, толковому человеку, речи, книге противополагается безтолковый, а толковому словарю - нетолковый.

 

Вместо рускаго, сказано великорускаго языка: кажется, это будет точнее и правильнее; этим обозначена ширина объема: малоруское и белоруское наречия, не говоря уже о прочих славянских языках, а также церковный, и наш же руский, обветшавший, исключены, покрайности стали необязательны для словаря, а могли войти в него кой-где, по неразрывной связи своей с целым, для пояснений и толкований. Объем этот еще яснее означился словом живаго, которое и указывает на желание захватить все то, что среди нынешнего великорускаго народа можно услышать или прочитать.

 

Такой объем, очевидно, включает и выражения местныя, областныя, и чужия, принятыя из других языков; первыя принадлежат народу, выросли на руском корне, много способствуют уразумению и обогащению языка, и приложены на обсуждение и выбор читателя, в коем пред­полагается, как уже было сказано, не школьник и не немец, а любяший язык; свой земляк. О словах же иноземных замечу, что если ныне и никакому словарнику не угоняться за прыткими набирателями и усвоителями всех языков запада, то покрайности в словаре сем, с намереньем, не были опускаемы чужесловы, по двум причинам: вопервых, словарник не законник, не уставщик, а сборщик; он обязан собрать и дать все то, что есть, позволяя себе разве только указания на неправильность, уклонения и примеры для замены дурнаго лучшим; вовторых, долг его перевести каждое из принятых слов на свой язык, и выставить тут же все равносильныя, отвечающия или близкия ему выражения рускаго языка, чтобы показать, есть ли у нас слово это, или его нет. От исключения из словаря чужих слов, их в обиходе конечно не убудет; а помещение их, с удачным переводом, могло бы иногда пробудить чувство, вкус и любовь к чистоте языка.

 

Переводы эти многих соблазняют и вызывают на глумленье; признаёмся, что на это пенять нельзя: где только, в применении малоизвестнаго слова, видна натяжка, а тем более во вновь образованном погрешность против духа языка, там оно глядит рожном. Мы не совсем еще отстали от ошибочных убеждений шишковских времен, что чужия выражения должны переводиться дословно и заключать в переводе именно все те понятия, какия находим в первых; обычай этот крайне затрудняет приискание равносильных чужим руских слов; ухо, привычное к эмансипации, цивилизации, гуманности, не находить этих знакомых звуков ни в одном руском слове, и потому, как ни переводи их, все многие будут отвечать: нет, это не то. Но стоит только, приняв, обусловить выражение, и оно будет именно то! Переводы буквальные, требующее сварки двух-трех слов, всегда почти бывают неудачны, потому что это противно духу нашего языка и что способ этот дает слова неуклюжия, нередко еще более дикия, чем чужое слово, которое хотят им заменить; но коли народ, не надрываясь умничаньем, без натуги, даст чему свою кличку, верно произведенную от одного, главнаго понятия, то, воля ваша, одна только причуда и утрата вкуса и чувства к своему языку могут чуждаться таких слов. Весьма трудно установить в деле сем правую средину, не вдаваясь в крайности: одни пытаются вводить слова не совсем удачно выбранные (ныне впрочем и это редкость), другие встречают их раз навсегда с предубежденьем, весьма часто основанным на отчуждении от некнижнаго языка. Но ради сего нельзя же, махнув рукой покинуть дело; казалось бы, сознавая весь вред и все зло от наводнения и искажения языка чужими речениями, всяк должен противиться этому по своим силам. Если предлагаемыя слова не сыщут одобрения и приема у писателей, то может быть дадут повод к толкам и к отысканию других и лучших слов, и тогда цель наша очевидно будет достигнута. Замечу здесь однако же вторично, по поводу намека, которым старались заподозреть добросовестность собирателя, что в переводах чужих слов могут попадаться в словаре изредка вновь сочиненныя слова, отдаваемыя на общий суд, но в красной строке или в числе объясняемых слов, сочиненных мною слов нет. Но даже и первыя, большею частию, не сочинены вновь, а они есть, но им может быть доселе не было придаваемо именно этого частнаго значенья, или они вообще читателю не были известны. Если я, например, предложил, вместо автомат, более понятное рускому слово живуля, то оно не выдумано мною, хотя и не употреблялось в сем значении; оно есть напр. в загадке: Сидит живая живулечка на живом стулечке, теребит живое мясцо (младенец сосет грудь).

 

После сего понятно, для чего выражения руския, при объяснении их, между прочим, толкуются также и наоборот более или менее принятыми чужесловами: не для того, конечно, чтобы свое слово заменить чужим, а напротив, чтобы указать или напомнить, каким руским словом может быть заменено иноземное, не редко читателю более знакомое, чем свое, родное. Первое найдется впрочем и на своем месте, где должно быть объяснено подробнее.

 

Надо также сказать несколько слов о правописи, принятой в словаре. Это дело у нас задача трудная; покуда пишешь сплеча (вот и спотычка: иной пишет с плеча, хотя наречию сплеча усвоено вовсе иное значенье, чем речи с плеча; нпрм. сними мешок с плеча), так сходит с рук на всякий лад, а, как приходится отдать отчет себе и людям в каждой букве, да постановить общия и частныя правила, то, нисколько не желая быть ни новщиком, ни отщепенцем, вынужден однако же решиться, в сомнительных случаях, на то, либо на другое, по крайнему разумению, и может быть иногда невольно впадаешь в крайности. Вот главнейшия, принятыя в словаре правила:

 

1. Писать как можно ближе к общепринятому произношенью, насколько это дозволяют прочия, не менее важныя правила, а самый обычай.

2. Стараться сохранять, без натяжки, намек на производство, чтобы нагляднее осмыслить слово.

3. Не сдваивать букв, без прямой нужды, т. е. где говор этого не требует настоятельно, и потому писать; вяленый, соленость; также алопатия, граматика, абат, коректура; буквы р, с никогда не сдваиваются, как довольно твердыя по ceбе, почему и пишу: касир, и даже руский и Росия. Но непременный, благосклонный, и пр. требуют сдвоения буквы н.

4. В слитных предлогах воз, из, раз, буква з иногда переходит в с, как объяснено в словаре, см. воз.

5. Букву (ять)[v], в коей был некогда смысл и значенье, как и в юсе, а ныне отживающую век свой, нельзя выкинуть, по привычке к ней, но можно ее изподволь выжимать. Пишут лекарь (с ять) и лекарь, лечить (с ять) и лечить, и я беру второе, хотя другие славянские языки и указывают, что, по старинному, лекарь (с ять) и лечать (с ять) правильнее. Если мы пишем одежда и надежда (и наоборот: седла (с ять), звезды (с ять) - сёдла, звёзды), то к чему писать сведение (с двумя ять), ссылаясь на церков­ное ведети (с двумя ять), когда в церковном же находим рещи и речь, и не ведомо к чему, пишем речь (с ять), наречие (с ять)? Словом, где нет настойчиваго требованья на (ять), там пишу е.

 

6. Предложныя наречия, кажется, лучше соединять в одно слово: насквозь, подлад, наподхват и пр. Это тем нужнее, что нередко ударенье переходить на предлог, и чтобы показать это, надо бы связать его соединительной черточкой (ударенье на односложном слове без смысла), которой у нас не любят. Там однако, где ударенье переходить на предлог, где указатель­ная частица привешивается, или где два слова соединяются и получают новое, особое значенье, там лучше ставить эту черточку, как напр. идти, по-воду, за-реку, по-хорошему мил; а также: лошадь-та, ребята-те, мужикъ-эт; или названья: земляной-ладан, калмыцкий-чай, мыший-горох.

 

7. В чужих словах мы не должны принимать правописания иноземного, а должны писать слово, как оно произносится руским, незнающим чужих языков; и если слово переиначено в говоре на руский лад, то тем и лучше, тем легче оно может быть усвоено. Требованье - знать и соблюдать в руском языке правописание испанское, итальянское, английское, немецкое, французское, турецкое - очевидно нелепо. Там и самыя буквы произносятся иначе, и в таком виде слово не может войти в обиход.

 

При обработке словаря своего, составитель его следовал такому порядку: идучи по самому полному из словарей наших, по академическому, он пополнял его своими запасами; эта же работа пополнялась еще словарями: областным академическим, Бурнашева, Анненкова и другими, все это сводилось вместе, на очную ставку, иногда, по словопроизводству, делались справки у Рейфа и Шимкевича, и затем, собрав слова по гнездам, составитель пополнял и объяснял их по запискам своим и по крайнему своему разумению, ставя вопросительные знаки, где находил что либо сомнительное.

 

В академическом словаре показано 114,749 слов; за исключением из этого причастий, имен умалительных, увеличительных, да слов вовсе неупотребительных и, по неуклюжему, нерускому складу, вовсе непригодных, полагаю примерно в остатке 100 т. слов; из прочих сло­варей добавлено, как полагаю примерно же, поболее того, что было откинуто, может быть до 20 т.; сколько слов затем пополнено вновь из записок моих, я смогу сказать только по окончании всего труда, но знаю, что их будет никак не менее 70-ти и до 80-ти т.[vi] Не воображайте однако, чтобы прибавка эта состояла вся из слов коренных или неслыханных доселе областных выражений; напротив, девять десятых из них простыя, обиходныя слова, не попавшия только доселе в наши словари именно по простоте, по безвычурности и обиходности своей: словари набирались из книг, а книги пишут, взбираясь на ходули и подмостки. Мы с неба звёзды хватаем, а под ногами ничего не видим.

 

Независимо от пополненнаго, противу прочих словарей, числа слов, много прибавлено объяснений, по различным их значениям. Казалось неудобным показывать число этих значений резким их разделением, цифрами, а потому они отделены одно от другаго знаком (||), так что следующее за таким знаком толкование всегда относится к ближайшему красному слову.

Первое признательное слово мое, по сему делу, должно быть обращено к словарям Академии, общему, на коем весь труд основан, и областным, коими запасы мои пополнены; затем я должен сказать искреннее спасибо и всем прочим руским словарям, служившим для справок и поверок.

 

Я обязан также благодарить всех, сообщавших мне в течение последних 25-ти лет, по разным вызовам и частным просьбам моим, сборники слов, заметки, объяснения и запасы: назвать я мог бы только немногих, упустив в свое время записывать, для памяти, что и от кого получено. Из сотни имен, я теперь не мог бы вспомнить и десятка. Все подачки эти разстрижены на рубезки и разобраны по своим полосам, без всяких отметок. Надеюсь, что такое упущение с моей стороны никого не заставить пожалеть о сделанном добром деле.

 

Помощников в отделке словаря найти очень трудно, и правду сказать, этого нельзя и тре­бовать: надо отдать безмездно целые годы жизни своей, работая не на себя, как батрак. Таких помощников или сотрудников у меня не было; мало того, по службе и жизни вдали от столиц, даже почти не было людей, с которыми бы можно было отвести душу и посоветоваться в этом деле. В сем отношении нельзя не помянуть мне, однако, двух дружески ко мне расположенных людей, в которых я находил умное и дельное сочувствие к своему труду: А. Н. Дьяконова, уже покойника, бывшаго инспектора корпуса в Оренбурге, и П. И. Мель­никова в Нижнем. Но когда я первый правочный лист словаря выслал Н. И. Гречу, чтобы он сообща со мною порадовался началу успеха заветнаго труда, то этот 75-ти летний делатель, не смотря на вражду мою с граматикой, настоял на высылке к нему по почте каждаго правочнаго листа, возвращая его с поправками и заметками своими ко мне, в Москву; а когда я отговаривался, совестясь затруднять его таким нескончаемым трудом, то он отвечал: "Дайте мне умереть за этой работой!" Заметки этого заслуженнаго уставщика грамоты были мне крайне полезны, охранив меня от многих промахов; и если оне не все безусловно мною приняты, то это уже сделано сознательно, или по необходимости, чтобы не нарушить целости принятых однажды, право или неправо, оснований.

 

Оканчивая сим напутное слово свое, составитель обязан объявить, по какому случаю словарь его, вовсе неожиданно, поступил в печать.

 

По прибытии его в Москву, зимою на 1860-й год, Общество Любителей Руской Словес­ности, почтившее его уже до сего званием члена своего, пожелало узнать ближе, в каком вид обработывается словарь, и что именно уже сделано. Отчет в этом отдал он запискою, читанною в заседании общества 25-го февраля (за сим прилагаемой) и напечатанной в первой книжке "Руской Беседы" за тот же год.

 

Горячо и настойчиво отозвалось на это все Общество, под председательством покойнаго А. С. Хомякова, и тотчас же предложено было, не откладывая дела, найти средства для издания словаря.

 

Дело составителя было при сем заявить о всех затруднениях и неудобствах, какия он мог предвидеть, давно уже сам обсуждая это дело. Словарь доведен только еще до половины, и едвали прежде десяти или восьми лет может быть окончен; собирателю под 60 лет; издание станет дорого, а между тем, вероятно, не окупится; кому нужен неоконченный словарь?

 

Но нашлось несколько сильных и горячих голосов - и первым из них был голос М. П. Погодина - устранивших все возражения эти тем, что если видеть всюду одне помехи и препоны, то ничего сделать нельзя; их найдется еще много впереди, не смотря ни на какую предусмотрительность нашу; а печатать словарь надо, не дожидаясь конца его и притом не упуская времени. Самая печать неминуемо должна продлиться несколько лет, а потому будет еще время подумать об остальном, лишь бы дело пущено было в ход.

 

Тогда поднялся еще один голос, А. И. Кошелева, с другим вопросом: чего станет издание готовой половины словаря? И по ответу, что без трех тысяч нельзя приступить к изданию, даже, разсчитывая на некоторую помощь от выручки, деньги эти были, так сказать, положены на стол.

 

Оставалось заняться частностями дела и приступить к печати. Выбор, а затем, частью, и, отливка шести разных наборов, и другия приуготовления печати, скрали почти полгода; правка такой книги, как словарь, тяжела и мешкотна, тем более для одной пары старых глаз; вот причины медленности выхода словаря; но, что зависит от составителя, то конечно одна только смерть или болезненное одряхление его могли бы остановить начатое.

 

Английским набором набраны слова в красную строку, во главе гнеда или семьи своей; косым жирным, все прочие красныя слова каждаго гнезда, толкуемыя, но поставленныя в строку; боргесом, самое толкование слов, прямой перевод и значение красных слов; косым боргесом, все примеры, в том числе и пословицы, и поговорки и пр.; петитом, всё объяснения граматическия, заметки о языке, о словопроизводстве, указания на чужие языки, на ремёсла, науки, искуства, сословия, также пояснения пословиц и оборотов речи, если объяснения эти не относятся до толкуемаго слова; заметки о обычаях, для уразумения примеров или самых толкований и пр. Частица или, напечатанная сплошным набором, боргесом, означает, все равно, одно и то же; или, петитом, в толковании, значить; либо, т. е. разницу; однословы в красной печати, местами отделены этой же частицей в первом значении ея. Петит косой показывает местность, где слово в ходу (а иногда только где оно записано, слышано, хотя из этого не следует, чтобы оно не было известно и в других местностях, как яснее видно из прилагаемато ниже обзора руских наречий и говоров), им же набраны примеры предложных глаголов, при, всяком простом глаголе, и наконец, он встречается в прямом петите, для отлики, как вообще употребляется искось.

 

Поперечный отдел (II) отделяет другое значение слова, за разделом сим объясняемое; зве­здочка показывает иноречие, иносказательное, переносное, окольное значенье слова; вопроситель­ный знак (?), если он не в порядке речи, сомненье; он поставлен у всех слов, которых правильность, или даже самая бытность, в том виде, как они написаны, сомнительны, или где толкованье, объяснение раждало недоверчивость. Скобки, кроме своего обычнаго значенья, включают целыя слова и даже речи, либо слоги и буквы, добавочныя либо заменительныя, как это довольно ясно из смысла речи; так напр. в поговорке: Пословица не мимо (не даром) молвится, вставка означает, что замест не мимо иногда говорят: не даром; а в словах: га(о)лдить, взра(о)щать, втерпеж(ь) и пр. что говорят и пишут так и сяк, что поставленное в скобки может заменить отвечающий ему слог или букву... Так как словарь мой предназначен для руских, то в этом дел кажется не может выдти недоумений.

Значенье ударений всякому известно; в немногих случаях они опущены по ненадобности или по недосмотру, а с намереньем - там только, где ударение сомнительно или произвольно и по обычаю переносится туда и сюда. Два ударения на одном слове означают, что говорится двояко.[vii]

Сокращения приняты обычныя и понятныя, более по граматике: м. мужеский род, ж. женский, ср. средний, об. общий; но общими же (об.), не по роду, а по смыслу, по значенью своему, отмечены отглагольныя имена короткаго, рускаго (не славянскаго) окончания, как напр. лом и ломка, выбор и выборка и пр. Объясним это примером: от гл. оговаривать, оговорить, прямо выходят имена: оговариванье, оговоренье, оговор и оговорка; первое, по значенью своему, можно назвать длительным, второе окончательным; а два последния общими, т. е. одинаково отвечающими тому и другому значенью, что в словаре и показано при таких словах отметками: дл. ок. об. Далее: ч. число, ед. единственое, мн. множественое, собр. собирательное; мнгкр. однкр. многократное, однократное; прочия сокращения, как: сщ. прл. гл. нар. прдл. со. прч. мест. и пр., означающия известныя части речи, понять не трудно.

 

Губернии также означены сокращенно: ряз. мск. каз. тмб ипр., а иногда при них уезд, отделенный не точкою, а черточкою, как: кстр-кол. арх-шнк. ипр. В случае сомнения насчет уезда, любой старый календарь, в своей росписи городам, разрешит недоуменье. Нередко местность слова, общая целому краю, означена только страною света, считая от Москвы; сев, северное наречие или новгородское, в своем общем, обширном смысле; юж., южное; рязан­ское, к которому относится и речь всех соседних губерний; вост., восточное или владимир­ское общее всему краю этому, не исключая и Сибири; запд. западное, Смоленское, от Белой-Руси, идущей полосою по ляшским пределам, до столкновения с Малою-Русью. Здесь названия: северное, восточное и западное сполна отвечают делу, но южное не столь определительно, и даже иногда сбивчиво, относясь не к рязанскому наречию, а к малорускому, которое отзывается в Курске, Воронеже, Орле ипр.

 

Слова церковныя и старинныя отмечены; стар, цкр.; а указания на другие языки: греч. лат. фрн. англ. нем. белрс. малрс. татр, ипр,; тем же набором сделаны в сокращении, указания на науки, ремесла: физ. хим. матм. воен. морс. фабрч. горн. кузн. столр. ипр. Не менее понятны сокращенныя отметки: пес. сказ. шутч. бран. ипр.

 

Кончая напутное слово свое этими сухими и скучными объяснениями, составитель словаря еще раз благодарить от души всех любителей слова, доставивщих ему запасы или заметки, и усердно просить всякаго сообщать ему и впредь, на пользу дела, пополнения к словарю, замечания и поправки, на сколько что кому доступно.

Влд. Ив. Даль.

Iюня, 1862.

 

 

 



[i]В этом отношении за Руской Академией большая заслуга: издание областнаго словаря; но он издан сырьем, как запасы были доставлены, без всякой критики. Это не труд ученаго братства, а весьма важный подарок, не входившаго в разсмотрение рукописи, издателя.

[ii]Искренне прошу извинения у писателей, всеми уважаемых, но заставивших меня указать на эти примеры. Примеры нужны, и они вдвое убедительнее, коли относятся до лиц известных; лично их, право, винить нельзя, все мы в одинаковом положении-так наша печь печет!

[iii]Живо припоминаю пропажу моего вьючнаго верблюда, еще в походе 1829 года, в военной суматохе, перехода за два до Адрианополя: товарищ мой горевал по любимом кларнете своем, доставшемся, как мы полагали, туркам, а я осиротел, с утратою своих записок: о чемоданах с одежей мы мало заботились. Беседа с солдатами всех местностей широкой Руси доставила мне обильные запасы для изучения языка, и все это погибло. К счастью, казаки подхватили где-то верблюда, с кларнетом и с записками, и через неделю привели его в Адрианополь. Бывший при нем денщик мой пропал без вести.

[iv]Сделаю при сем пустую, но важную в приемах такого дела, заметку: все подобные сборники должны писаться вчерне, в записках, на одной только странице, покидая другую пробелом, тогда можно в свое время разстричь их и подобрать в каком угодно порядке, нанизывая или приклеивая столбцами. Если об этом не подумать вовремя, то придется переписывать снова покрайней мере целую половину запасов, что отымет много времени и может прибавить несколько ошибок и описок.

[v] От ред. Здесь и далее в параграфе 5 в оригинальный текст внесены пометы, указывающие какие слова были написаны автором с использованием "ять".

[vi] На букву А дополнено 500 слов, на Б, 2000; на В, 4500; на Г, 1200; на Д, 3330; на Е, 200; на Ж, 370; на 3, 7230; на И, 3440; на К, 4200; на Л, 1220; на М, 2300; на Н, 9280; прочия несочтены.

[vii] Северный и восточный великоруские говоры всегда почти держатся одного ударенья (на первые и средние слоги), а южный и западный другаго (на средние и последние); Москва более держится втораго, а Питер нередко своего третьяго, немецкаго. Так слово робить, не только на Украине, но и на всем юге от Москвы, произносится робить; а на севере, где оно в большом ходу, робить. Сюда же относятся: ворота и вopoта, далёко и далеко, высоко и высоко ипр. В говоре новгородском встречаем местами довольно странный, по некоторым признакам старинный, перенос ударенья на первый слог, противоположно поль­скому и наперекор общепринятому, как напр. творог, ни-одного, окрестясь и пр.

 

 
------- ------- -------- ------- -------- -------- -------- -------- -------- -------- -------- ------- -------
 

© 2001 - 2011 Russ Portal Company Ltd.
Все права защищены

Рубрикон | О Рубриконе | Помощь |
Rambler's Top100